CREDO
Откуда я пришел, не знаю… Не знаю я, куда уйду, Когда победно отблистаю В моем сверкающем саду.
Когда исполнюсь красотою, Когда наскучу лаской роз, Когда запросится к покою Душа, усталая от грез.
Но я живу, как пляска теней В предсмертный час больного дня, Я полон тайною мгновений И красной чарою огня.
Мне все открыто в этом мире — И ночи тень, и солнца свет, И в торжествующем эфире Мерцанье ласковых планет.
Я не ищу больного знанья, Зачем, откуда я иду; Я знаю, было там сверканье Звезды, лобзающей звезду.
Я знаю, там звенело пенье Перед престолом красоты, Когда сплетались, как виденья, Святые белые цветы.
И жарким сердцем веря чуду, Поняв воздушный небосклон, В каких пределах я ни буду, На все наброшу я свой сон.
Всегда живой, всегда могучий, Влюбленный в чары красоты. И вспыхнет радуга созвучий Над царством вечной пустоты.
Николай Гумилев Осень 1905
Абиссиния
Между берегом буйного Красного Моря И Суданским таинственным лесом видна, Разметавшись среди четырех плоскогорий, С отдыхающей львицею схожа, страна.
Север — это болота без дна и без края, Змеи черные подступы к ним стерегут, Их сестер-лихорадок зловещая стая, Желтолицая, здесь обрела свой приют.
А над ними насупились мрачные горы, Вековая обитель разбоя, Тигрэ, Где оскалены бездны, взъерошены боры И вершины стоят в снеговом серебре.
В плодоносной Амхаре и сеют и косят, Зебры любят мешаться в домашний табун, И под вечер прохладные ветры разносят Звуки песен гортанных и рокота струн.
Абиссинец поет, и рыдает багана, Воскрешая минувшее, полное чар; Было время, когда перед озером Тана Королевской столицей взносился Гондар.
Под платанами спорил о Боге ученый, Вдруг пленяя толпу благозвучным стихом, Живописцы писали царя Соломона Меж царицею Савской и ласковым львом.
Но, поверив Шоанской изысканной лести, Из старинной отчизны поэтов и роз, Мудрый слон Абиссинии, негус Негести, В каменистую Шоа свой трон перенес.
В Шоа воины хитры, жестоки и грубы, Курят трубки и пьют опьяняющий тэдж, Любят слушать одни барабаны да трубы, Мазать маслом ружье да оттачивать меч.
Харраритов, Галла, Сомали, Данакилей, Людоедов и карликов в чаще лесов Своему Менелику они покорили, Устелили дворец его шкурами львов.
И, смотря на потоки у горных подножий, На дубы и полдневных лучей торжество, Европеец дивится, как странно похожи Друг на друга народ и отчизна его.
Колдовская страна! Ты на дне котловины Задыхаешься, льется огонь с высоты, Над тобою разносится крик ястребиный, Но в сиянье заметишь ли ястреба ты?
Пальмы, кактусы, в рост человеческий травы, Слишком много здесь этой паленой травы… Осторожнее! В ней притаились удавы, Притаились пантеры и рыжие львы.
По обрывам и кручам дорогой тяжелой Поднимись и нежданно увидишь вокруг Сикоморы и розы, веселые села И зеленый, народом пестреющий, луг.
Там колдун совершает привычное чудо, Тут, покорна напеву, танцует змея, Кто сто талеров взял за больного верблюда, Сев на камень в тени, разбирает судья.
Поднимись еще выше! Какая прохлада! Точно позднею осенью, пусты поля, На рассвете ручьи замерзают, и стадо Собирается кучей под кровлей жилья.
Павианы рычат средь кустов молочая, Перепачкавшись в белом и липком соку, Мчатся всадники, длинные копья бросая, Из винтовок стреляя на полном скаку.
Выше только утесы, нагие стремнины, Где кочуют ветра да ликуют орлы, Человек не взбирался туда, и вершины Под тропическим солнцем от снега белы.
И повсюду, вверху и внизу, караваны Видят солнце и пьют неоглядный простор, Уходя в до сих пор неизвестные страны За слоновою костью и золотом гор.
Как любил я бродить по таким же дорогам Видеть вечером звезды, как крупный горох, Выбегать на холмы за козлом длиннорогим, На ночлег зарываться в седеющий мох!
Есть музей этнографии в городе этом Над широкой, как Нил, многоводной Невой, В час, когда я устану быть только поэтом, Ничего не найду я желанней его.
Я хожу туда трогать дикарские вещи, Что когда-то я сам издалёка привез, Чуять запах их странный, родной и зловещий, Запах ладана, шерсти звериной и роз.
И я вижу, как знойное солнце пылает, Леопард, изогнувшись, ползет на врага, И как в хижине дымной меня поджидает Для веселой охоты мой старый слуга.
Николай Гумилев 1918, 1921
Абиссинские песни
I. Военная
Носороги топчут наше дурро, Обезьяны обрывают смоквы, Хуже обезьян и носорогов Белые бродяги итальянцы.
Первый флаг забился над Харраром, Это город раса Маконена, Вслед за ним проснулся древний Аксум, И в Тигрэ заухали гиены.
По лесам, горам и плоскогорьям Бегают свирепые убийцы, Вы, перерывающие горло, Свежей крови вы напьетесь нынче.
От куста к кусту переползайте, Как ползут к своей добыче змеи, Прыгайте стремительно с утесов — Вас прыжкам учили леопарды.
Кто добудет в битве больше ружей, Кто зарежет больше итальянцев, Люди назовут того ашкером Самой белой лошади негуса.
II. Пять быков
Я служил пять лет у богача, Я стерег в полях его коней, И за то мне подарил богач Пять быков, приученных к ярму.
Одного из них зарезал лев, Я нашел в траве его следы, Надо лучше охранять крааль, Надо на ночь зажигать костер.
А второй взбесился и бежал, Звонкою ужаленный осой. Я блуждал по зарослям пять дней, Но нигде не мог его найти.
Двум другим подсыпал мой сосед В пойло ядовитой белены, И они валялись на земле С высунутым синим языком.
Заколол последнего я сам, Чтобы было чем попировать В час, когда пылал соседский дом И вопил в нем связанный сосед.
III. Невольничья
По утрам просыпаются птицы, Выбегают в поле газели, И выходит из шатра европеец, Размахивая длинным бичом.
Он садится под тенью пальмы, Обвернув лицо зеленой вуалью, Ставит рядом с собой бутылку виски И хлещет ленящихся рабов.
Мы должны чистить его вещи, Мы должны стеречь его мулов, А вечером есть солонину, Которая испортилась днем.
Слава нашему хозяину-европейцу! У него такие дальнобойные ружья, У него такая острая сабля И так больно хлещущий бич!
Слава нашему хозяину-европейцу! Он храбр, но он недогадлив: У него такое нежное тело, Его сладко будет пронзить ножом!
IV. Занзибарские девушки
Раз услышал бедный абиссинец, Что далеко, на севере, в Каире Занзибарские девушки пляшут И любовь продают за деньги.
А ему давно надоели Жирные женщины Габеша, Хитрые и злые сомалийки И грязные поденщицы Каффы.
И отправился бедный абиссинец На своем единственном муле Через горы, леса и степи Далеко, далеко на север.
На него нападали воры, Он убил четверых и скрылся, А в густых лесах Сенаара Слон-отшельник растоптал его мула.
Двадцать раз обновлялся месяц, Пока он дошел до Каира, И вспомнил, что у него нет денег, И пошел назад той же дорогой.
Николай Гумилев 1911
Ангел-Хранитель
Он мне шепчет: «Своевольный, Что ты так уныл? Иль о жизни прежней, вольной, Тайно загрустил?
Полно! Разве всплески, речи Сумрачных морей Стоят самой краткой встречи С госпожой твоей?
Так ли с сердца бремя снимет Голубой простор, Как она, когда поднимет На тебя свой взор?
Ты волен предаться гневу, Коль она молчит, Но покинуть королеву Для вассала — стыд».
Так и ночью молчаливой, Днем и поутру Он стоит, красноречивый, За свою сестру.
Николай Гумилев 1912
Андрей Рублев
Я твердо, я так сладко знаю, С искусством иноков знаком, Что лик жены подобен раю, Обетованному Творцом.
Нос — это древа ствол высокий; Две тонкие дуги бровей Над ним раскинулись, широки, Изгибом пальмовых ветвей.
Два вещих сирина, два глаза, Под ними сладостно поют, Велеречивостью рассказа Все тайны духа выдают.
Открытый лоб — как свод небесный, И кудри — облака над ним; Их, верно, с робостью прелестной Касался нежный серафим.
И тут же, у подножья древа, Уста — как некий райский цвет, Из-за какого матерь Ева Благой нарушила завет.
Все это кистью достохвальной Андрей Рублев мне начертал, И в этой жизни труд печальный Благословеньем Божьим стал.
Николай Гумилев Январь 1916
Африканская ночь
Полночь сошла, непроглядная темень, Только река от луны блестит, А за рекой неизвестное племя, Зажигая костры, шумит.
Завтра мы встретимся и узнаем, Кому быть властителем этих мест; Им помогает черный камень, Нам — золотой нательный крест.
Вновь обхожу я бугры и ямы, Здесь будут вещи, мулы — тут. В этой унылой стране Сидамо Даже деревья не растут.
Весело думать: если мы одолеем,- Многих уже одолели мы,- Снова дорога желтым змеем Будет вести с холмов на холмы.
Если же завтра волны Уэбы В рев свой возьмут мой предсмертный вздох, Мертвый, увижу, как в бледном небе С огненным черный борется бог.
Николай Гумилев 1913, Восточная Африка
Ахилл и Одиссей
О д и с с е й
Брат мой, я вижу глаза твои тусклые, Вместо доспехов меха леопарда С негой обвили могучие мускулы. Чувствую запах не крови, а нарда.
Сладкими винами кубок твой полнится, Тщетно вождя ожидают в отряде. И завивает, как деве, невольница Черных кудрей твоих длинные пряди.
Ты отдыхаешь под светлыми кущами. Сердце безгневно и взор твой лилеен В час, когда дебри покрыты бегущими, Поле — телами убитых ахеян.
Каждое утро страдания новые… Вот — я раскрыл пред тобою одежды — Видишь, как кровь убегает багровая? Это не кровь, это наши надежды.
А х и л л
Брось, Одиссей, эти стоны притворные. Красная кровь вас с землей не разлучит. А у меня она страшная, черная, В сердце скопилась и давит и мучит.
Николай Гумилев 1907
Баллада (Влюбленные, чья грусть…)
Влюбленные, чья грусть как облака, И нежные, задумчивые леди, Какой дорогой вас ведет тоска, К какой еще неслыханной победе Над чарой вам назначенных наследий? Где вашей вечной грусти и слезам Целительный предложится бальзам? Где сердце запылает, не сгорая? В какой пустыне явится глазам, Блеснет сиянье розового рая?
Вот я нашел, и песнь моя легка, Как память о давно прошедшем бреде, Могучая взяла меня рука, Уже слетел к дрожащей Андромеде Персей в кольчуге из горящей меди. Пускай вдали пылает лживый храм, Где я теням молился и словам, Привет тебе, о родина святая!
Влюбленные, пытайте рок, и вам Блеснет сиянье розового рая. В моей стране спокойная река, В полях и рощах много сладкой снеди, Там аист ловит змей у тростника, И в полдень, пьяны запахом камеди, Кувыркаются рыжие медведи. И в юном мире юноша Адам, Я улыбаюсь птицам и плодам, И знаю я, что вечером, играя, Пройдет Христос-младенец по водам, Блеснет сиянье розового рая.
Посылка
Тебе, подруга, эту песнь отдам. Я веровал всегда твоим стопам, Когда вела ты, нежа и карая, Ты знала все, ты знала, что и нам Блеснет сиянье розового рая.
В небесах
Ярче золота вспыхнули дни, И бежала Медведица-ночь. Догони ее, князь, догони, Зааркань и к седлу приторочь!
Зааркань и к седлу приторочь, А потом в голубом терему Укажи на Медведицу-ночь Богатырскому Псу своему.
Мертвой хваткой вцепляется Пес, Он отважен, силен и хитер, Он звериную злобу донес К медведям с незапамятных пор.
Никуда ей тогда не спастись, И издохнет она наконец, Чтобы в небе спокойно паслись Козерог, и Овен, и Телец.
Николай Гумилев 1910
В пустыне
Давно вода в мехах иссякла, Но, как собака, не умру: Я в память дивного Геракла Сперва отдам себя костру.
И пусть, пылая, жалят сучья, Грозит чернеющий Эреб, Какое странное созвучье У двух враждующих судеб!
Он был героем, я — бродягой, Он — полубог, — полузверь, Но с одинаковой отвагой Стучим мы в замкнутую дверь.
Пред смертью все, Терсит и Гектор, Равно ничтожны и славны, Я также выпью сладкий нектар В полях лазоревой страны
Николай Гумилев До 9 декабря 1908, Царское Село